Важно украшен мой школьный альбом — Молотом тяжким и острым серпом. Спрячь его, друг, не показывай мне, снова я вижу как будто во сне: восьмидесятый, весь в лозунгах, год С грозным лицом олимпийца встает Маленький, сонный, по чёрному льду В школу вот-вот упаду, но иду

Мрачно идёт вдоль квартала народ Мрачно гудит за кварталом завод Песня лихая звучит надо мной Начался, граждане, день трудовой Всё, что я знаю, я понял тогда — Нет никого, ничего, никогда Где бы я ни был — на чёрном ветру В чёрном снегу упаду и умру

«...личико, личико, личико, ли... Будет, мой ангел, чернее земли Рученьки, рученьки, рученьки, ру... Будут дрожать на холодном ветру Маленький, маленький, маленький, ма... — В ватный рукав выдыхает зима: Аленький галстук на тоненькой ше... Греет ли, мальчик, тепло ли душе?»

Всё, что я понял, я понял тогда — нет никого, ничего, никогда. Где бы я ни был — на чёрном ветру в чёрном снегу — упаду и умру. Будет завод надо мною гудеть. Будет звезда надо мною гореть. Ржавая, в чёрных прожилках, звезда. И — никого. Ничего. Никогда.

My schoolbook looks proud — it rests in the nook. Heavy the hammer and sharp is its hook. Hide it, my friend, and don't show it to me, Again I'm dreaming a dream, where I see: Eighty's, the year, all in slogans arrayed, Rises olympian's face grim and staid. Tiny and sleepy, on the ferrous ice, Slipping and falling, but heading to class.

So gloomily treads the folks on the block So gloomily hums the factory clock. A rowdy song rings right over my head: "Comrades, the labour's day started," it said. All that I know, I have understood then — There’s no one, no thing, no “ever” again. Wherever I go - wind follows with ease. I fall and I die in the ferrous breeze.

« Face, little face, little face, oh so pure... Will be, my angel, dark as soil for sure. Hands, tiny hands, tiny hands, tiny han... Tremble and shake in the freezing wind’s wail. You’re small one, so little, tiny and slight... — Winter exhales in your sleeve, soft and white: Thin is the necktie, red under your chin... Does it warm you, my child, comfort within?»

All that I knew, I have understood then — There’s no one, no thing, no “ever” again. Wherever I go — wind follows with ease. I fall and I die in the ferrous breeze. The factory’s hum will resound overhead. Above me will shine a star burning red. Rusty, with veins running black through its glow. And — No one. No thing. And Nowhere to go.

translation by Ilya Polyakov